Автор: Анатолий Иващенко

Статья: Полис

Сайт: Алфавит

Вот тут и задавай сакраментальный вопрос: кто вы, Савва Морозов? Я бы наверняка не дознался, если бы жизнь не свела меня, - с кем бы вы думали? - с Саввой Морозовым, только не с миллионером, а с его внуком. Не один год мы работали вместе с ним в редакции газеты "Известия". Так что наговориться времени хватало. Тем более что Савва тогда сводил воедино всё - и то, что на самом деле было с его знаменитым дедом, и чего не было. Он застал в живых многих участников тех событий, и потому картины былого зачастую вставали как живые. Их осталось в памяти много, все не перескажешь. Потому остановлюсь лишь на нескольких вехах из жизни, рано оборванной...

Сидя один на скамейке парка в Виши, Савва Морозов остановил проходившего мимо человека, добрых полчаса толковал с ним. Потом, вынув из внутреннего кармана пакет, сказал вполголоса: "Это последнее. Все, что смог".

Выстрела никто не услышал. Пуля вошла в самое сердце. Разжавшаяся правая рука лежала рядом с выпавшим никелированным браунингом. Листок с размашистой надписью: "В смерти моей не винить никого" - никому и ничего не объяснил.

Смолоду Савва был упрям, дерзок, своеволен; химию, математику, языки хватал на лету, хотя зубрил меньше, чем бегал по театрам, выставкам и вечным диспутам о месте России в современном мире. В гимнастической шинели гувернёры обнаруживали у него папиросы или карты.

В Московском университете налёг на химию и её же старался потом поглубже постичь в Кембридже. Главное, что привез из Англии элегантный русский, которого привычнее было видеть на скачках, чем в цехах, так это доскональное знание современного текстильного производства. Сделал он это ко времени.

Орехово-зуевские предприятия огромной морозовской мануфактурной империи опозорились стачкой, к которой многотысячный коллектив был приведен непомерными штрафами. Ввел их отец Саввы Тимофей с кучкой алчных пайщиков. Что еще горше - претензии ткачей были признаны обоснованными, и отец вынужден был удалиться от дел.

Вот и пришлось Савве взяться за всё, что развалилось. Работал молодой хозяин под насупленными взглядами фабричных, и основания у них к тому были - правы-то правы, но многих стачечников для острастки упрятали в остроги, в железах угнали на уральские рудники. И Савва понимал, что только высоким уровнем модернизированного производства, надежными заработками и нормальными условиями труда удастся вернуть престиж морозовской марке.

Сначала к нему оттаяли главные специалисты. Потом мастера. Наконец, просветлели и рабочие.

Отец на эти перемены из окон своего особняка глядел, как затравленный зверь.

- Так-так, реформатор... Набрался ты ума за морями. Между прочим, предок твой Савва Васильевич в мороз и слякоть товар за сорок вёрст в Москву на плечах носил. Богатырь, а клал копейку до копейки. Ты же капитал пускаешь на ветер, не в ту сторону правишь, рабочий люд распустил, острастки никакой не знают.

- Так что, штрафы опять заводить? - вскипел Савва.

- Штрафы не штрафы, а расценки надо бы снизить.

- На одних руках, папаша, далеко не уедешь. Теперь электричество подавай фабрикам. В Швеции-то как? Что ни завод, своя электрическая станция. И ещё... - Тут Савва наступил отцу на больную мозоль. - Будь у нас сейчас парламент, как в других европейских странах, не кланялись бы промышленники царским министрам, а достойно представляли своё сословие - важнейшее по значимости в империи, заседали бы в какой-нибудь палате в Санкт-Петербурге наравне с господами и дворянами... Что касается нашей фабрики, то и тут надо ломать порядки. Рабочие имеют право получать прибыль наравне со всеми. У нас дивиденды гребут только пайщики...

Отец хлопнул по столу так, что зазвенели письменные приборы. Савва поднялся и сказал, как отрезал:

- Прошу вас, почтенный мой родитель, хозяйские мои права уважать и в распоряжения мои не вмешиваться.

Старик отёр мокрый лоб и спросил:

- Может, теперь из кабинета прикажешь выйти, господин председатель правления?

- Это как вам будет угодно, папаша.

Внешне у молодого миллионера дела шли блистательно. Где бы он ни появился, оказывался в центре внимания. На все переговоры с правительством промышленные воротилы выталкивали именно его. В Москве на Спиридоновке сам Шехтель отгрохал ему великолепнейший особняк, куда на приемы собиралась, как тогда выражались, "вся Москва".

Хозяин не часто спускался на эти сборища, сидел наверху в кабинете и, не зажигая света, вглядывался в просторный сад, вспоминая заграничное житьё-бытьё. Уютные домики рабочих, профсоюзные клубы, шумные весёлые пивные... Как всё не похоже. Он ворочает миллионными суммами, но до хрипоты пробивает казармы, где не было бы хотя бы двухъярусных нар. Еле добился денег для строительства в Орехово-Зуеве Народного дома, нескольких библиотек... Однажды в фабричном кабинете обнаружил газету на тонкой бумаге, напечатанную слепым шрифтом.

То была "Искра".

На спиридоновку к Савве Тимофеевичу зашел инженер Красин, проводивший электрификацию на фабрике. Молодой, по-европейски воспитанный, он одинаково ровно держался с начальством и рабочими. Неожиданным визит оказался лишь на первый взгляд. По словам морозовского внука, моего товарища из "Известий", события развивались почти напролом.

Леонид Борисович Красин заявил, что для борьбы нужны средства, а Ленин стеснён в деньгах как никогда.

- В какой сумме нуждаетесь?

- Давайте больше.

- Личный мой годовой доход - 60 тысяч, бывает до ста. Но треть уходит на разные мелочи, стипендии и прочее такое. Двадцать тысяч в год довольно?

- Двадцать четыре было бы лучше, - сказал Красин.

- По две в месяц?

Красин спросил, нельзя ли получить сразу за несколько месяцев.

- Именно?

- За пять-шесть.

- Вы с Горького берите больше, а то он извозчика нанимает за двугривенный, а на чай извозчику полтинник даёт.

Но заплатить вперёд за полгода Морозов согласился. Главный финансист партии остался доволен.

На мануфактур-советника Савву Морозова у московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича день ото дня пухло полицейское досье. Губернатор пригласил фабриканта к себе.

- Ваше Орехово-Зуево по степени неблагонадежности на первом месте, распространяются листовки и газеты социал-демократов против правительства, на квартирах устраиваются тайные сходки.

- Не пытаюсь возражать, ваше высочество, однако позволю себе напомнить: по степени концентрации фабричного народа Орехово-Зуево стоит в одном ряду с Петербургом и Москвой.

- Так что же, по-вашему, - в голосе великого князя зазвучала угроза, - обе столицы должны стать очагами беспорядков?

- Не пытаюсь быть пророком...

- Ещё бы, за подобное пророчество можно жестоко поплатиться.

- Полагаю, беседа наша не даст результатов. Предприниматели не обязаны отвечать за политическую благонадёжность народа. Для этого есть другие службы.

Удар пришелся оттуда, откуда Савва Морозов его не ждал. Вот как вспоминал об этом событии внук мятежного деда:

"Маменька Мария Федоровна приняла сына у себя на Трехсвятительском в зимнем саду. Тут восседали в глубоких креслах её советники: И.А. Колесников и А.М. Вагурин. Здороваясь с ними, целуя ручку родительнице, Савва Тимофеевич подавил усмешку: "Чем не римский триумвират... Но вот беда: главный-то триумвир, Юлий Цезарь, представлен, так сказать, в женском роде". Цезарь, как и положено, был суров:

- Много на себя берёшь, Саввушка. Не нашего, не купеческого разума дело государство переустраивать... Недееспособный ты стал. Отдохнуть пора. Сам не уйдёшь - заставим. Под опеку возьмём. Доктора да адвокаты помогут. Уходи подобру-поздорову, не срамись перед всей Россией".

Савве Морозову ничего не оставалось, кроме отъезда за границу. На французском курорте Виши Морозова навестил Леонид Борисович Красин. Веселый, беззаботный, он только что побывал в Лондоне на III съезде партии, благодарил за финансовую поддержку.

- Спасибо, - тихо промолвил Савва и добавил. - Я не забыл, что за мною ещё остаётся должок. Но придётся потерпеть. А в случае чего вам поможет Мария Фёдоровна.

- Простите, - Красин не понял, о ком идёт речь. - Какая Мария Фёдоровна?

- Да уж не Морозова, конечно, не матушка моя. Я имею в виду Марию Фёдоровну Андрееву, гражданскую жену Максима Горького и сторонницу большевиков.

- Каким образом она?.. - заволновался Красин.

- Мария Фёдоровна Андреева знает мою волю, - сказал Морозов и на этом оборвал разговор.

Слова "самоубийство" в газетах России не было. Хоронили Савву Тимофеевича на Рогожском старообрядческом кладбище, где произносить надгробные речи, к радости полиции, было не принято. Лишь мать трагически шептала, поглаживая головки четырех сирот:

- Слабенькое сердечко было у Саввушки, бедного... Вот оно и лопнуло.

Было Савве Морозову всего 44 года.

Марии Федоровне Андреевой Морозов вручил страховой полис на 100 тысяч рублей в помощь большевикам в случае своей внезапной смерти. В этом Андреева призналась в письме из Америки, адресованном адвокату П.Н. Малянтовичу.

Бытует версия, что Морозова из-за этого полиса и убили: очень уж нужны были деньги! Но вряд ли истина когда-нибудь откроется.

наверх